Клуб знакомств высший свет москва ул достоевского 1915

Женщины-литераторы, родившиеся до года. Словарь "Писательницы России" Буква Н

демкнига»: Москва, ул. .. мился Луначарский. Ленин для него был высшим авторитетом, .. Пафос борьбы рабочего класса, свет социалистического идеала вивать в «Письмах о пролетарской литературе» ( г.). .. ческие документы «О национализации дома Льва Толстого». Адрес: ул. .. Другими словами, в свете интерсекционального . в крупных городах: Москве, Екатеринбурге и Самаре, а также в . и к высшему образованию, поскольку в нашей подвыборке становятся сети контактов (например, знакомства с of the Leaders Club, February 3, ]. в его расспросах о Грузии и моих впечатлениях о Москве и МГУ. Вдруг, совершенно кян, член партии с года, работник ЗКК-РКИ, бывший помощ-. ник Серго оне ул. Фрунзе. За четыре года обучения в 1-м МГУ я прочитал онного комсомольского клуба, он обещал, время истекает, а денег. все нет.

Почти ежегодно с по там печатались романы, повести, рассказы и очерки Т. В Университетской библиотеке в Иерусалиме хранятся две книги Т. Гена на русском языке: Исключительно интеллигентный, доброжелательный, тихий, достойный человек — таким остался он у меня в памяти тех лет. Манера письма неторопливая, вдумчивая, иносказательная, с глубоким подтекстом.

Тевье Ген великолепно владел также иронией и юмором, как бы следуя заветам великого Шолом-Алейхема: В номере 4 за г. Да будет светла его память! Я вдохнул первый глоток воздуха на земле спустя недели две. И тем не менее… Я лежал спеленутый в своей простой колыбельке, а затонувший корабль своим твердым холодным носом, казалось, тычется в мой мягкий теплый затылочек и шепчет: Ни одного спокойного года ни в твоем детстве, ни в твоей юности, ни в твоей зрелости, ни в твоей старости не будет!

Солнце светило, на небе ни облачка. Легкий весенний ветерок, такой, какой можно себе только пожелать, сопровождал путешествующих. Стояли светлые дни и голубые вечера, и ночи с бесконечно глубоким усыпанным звездами небом. Корабль, как бриллиант, сверкал на водной поверхности, — некий воплощенный рай в океане. Ресторан в стиле Людовика ХVI, салоны, залы для гимнастики и отдыха, с потолка свисают люстры, как солнца. На них были устремлены благодарные взоры многих путешествующих.

Остальные тоже были не бедными людьми. Билет только в один конец стоил долларов, что по нынешнему времени равнялось бы 50 тысячам. В ресторанах и кафе недурно закусывали. В танцзалах — дамы и господа танцевали, в бассейнах — плавали, в гимнастических залах скакали на электро-лошадках и электро-ослах, на теннисных кортах играли в теннис. Любое желание было осуществимо. И так весь вечер до глубокой ночи. Праздники, как правило, ожидаемы, к ним готовятся; несчастья приходят неожиданно.

Телеграфист Джек Филипс принимал телеграммы от пассажиров, телеграммы, посланные пассажирам. Неотложных дел у него было немало. Джек Филипс полагал, что передаст эту депешу на капитанский мостик чуть позднее, когда поток частных телеграмм немного схлынет.

В 11 часов 39 минут ночи капитан Смит вскочил с постели, конструктора Эндрюса подняло со стула. Несколько минут спустя оба уже знали, что корабль приговорен. В передней части судна, на носу корабля, в камере, где хранится почта, через открытый люк хлестала вода. Мешки с письмами плавали в воде. Полны воды были еще шесть камер. Что же хочет он этим сказать, вот уже, может быть, в продолжение веков?

Есть идеи невысказанные, бессознательные и только лишь сильно чувствуемые; таких идей много как бы слитых с душой человека. Есть они и в целом народе, есть и в человечестве, взятом как целое. В стремлениях к выяснению себе этих сокрытых идей и состоит вся энергия его жизни. Чем непоколебимее народ содержит их, чем менее способен изменить первоначальному чувству, чем менее склонен подчиняться различным и ложным толкованиям этих идей, тем он могучее, крепче, счастливее.

К числу таких сокрытых в русском народе идей — идей русского народа — и принадлежит название преступления несчастием, преступников — несчастными. Идея эта чисто русская. Ни в одном европейском народе ее не замечалось. На Западе провозглашают ее теперь лишь философы и толковники. Народ же наш провозгласил ее еще задолго до своих философов и толковников.

Но из этого не следует, чтобы он не мог быть сбит с толку ложным развитием этой идеи толковником, временно, по крайней мере с краю. Окончательный смысл и последнее слово останутся, без сомнения, всегда за ним, но временно — может быть. Будь мы получше сами, может, и вы не сидели бы по острогам. С возмездием за преступления ваши вы приняли тяготу и за всеобщее беззаконие. Помолитесь об нас, и мы об вас молимся. Столкнись мы — сделали бы то же самое, что и. Вот в этом-то софистическом выводе и состоит тот фортель, о котором я.

Нет, народ не отрицает преступления и знает, что преступник виновен. Народ знает только, что и сам он виновен вместе с каждым преступником. Энергия, труд и борьба — вот чем перерабатывается среда. Лишь трудом и борьбой достигается самобытность и чувство собственного достоинства. Вот что невысказанно ощущает сильным чувством в своей сокрытой идее о несчастии преступника русский народ.

Вот тогда-то и отшатнется от такого лжетолкования народ и назовет его изменою народной правде и вере. Я бы мог представить и примеры тому, но отложим их пока и скажем.

Преступник и намеревающийся совершить преступление — это два разные лица, но одной категории. Что же, если приготовляясь к преступлению сознательно, преступник скажет себе: Может, и назовет; без сомнения, назовет; народ жалостлив; да и ничего нет несчастнее такого преступника, который даже перестал себя считать за преступника: Что ж в том, что он не понимает, что он животное и заморил в себе совесть?

Он только вдвое несчастнее. Вдвое несчастнее, но и вдвое преступнее. Народ пожалеет и его, но не откажется от правды. И не было бы у нас сильнее беды, как если бы сам народ согласился с преступником и ответил ему: Прибавлю еще два слова. Повторяю, это была долгая школа. Ни один из них не переставал себя считать преступником. Большею частью народ был мрачный, задумчивый. Про преступления свои никто не. Никогда не слыхал я никакого ропота. О преступлениях своих даже и нельзя было вслух говорить.

Про это не принято было говорить. Но, верно говорю, может, ни один из них не миновал долгого душевного страдания внутри себя, самого очищающего и укрепляющего. Не хотел бы я, чтобы слова мои были приняты за жестокость. Но все-таки я осмелюсь высказать. Облегчили бы их, а не отяготили. Вы только вселяете в его душу цинизм, оставляете в нем соблазнительный вопрос и насмешку над вами. Над вами же, над судом вашим, над судом всей страны! Вы вливаете в их душу безверие в правду народную, в правду Божию; оставляете его смущенного… Он уходит и думает: Значит, оно можно и в другой раз так.

Станет он вам исправляться! Сами же вы натолкнете его на такой вывод. Главное то, что вера в закон и в народную правду расшатывается. Еще недавно я жил несколько лет сряду за границей. Когда я выехал из России, новый суд только что у нас начинался. Мне ясно было, что половина их самою силою вещей обратится под конец в эмигрантов. Об этом мне всегда было больно думать: Но иногда, выходя из, читальной залы, ей-богу, господа, я невольно мирился с абсентеизмом и абсентеистами.

Сердце поднималось до боли. Читаешь — там оправдали жену, убившую мужа. Преступление явное, доказанное; она сознается сама: Там молодой человек разламывает кассу и крадет деньги.

И хоть бы все эти случаи оправдывались состраданием, жалостью: Впечатление выносилось смутное и — почти оскорбительное.

Book: Петербург Достоевского

В эти злые минуты мне представлялась иногда Россия какой-то трясиной, болотом, на котором кто-то затеял построить дворец. Снаружи почва как бы и твердая, гладкая, а между тем это нечто вроде поверхности какого-нибудь горохового киселя, ступите — и так и скользнете вниз, в самую бездну. Я очень упрекал себя за мое малодушие; меня ободряло, что все-таки я издали могу ошибаться, что все-таки я покамест тот же абсентеист, не вижу близко, не слышу ясно… И вот я давно уже снова на родине.

Не смейтесь, что я придаю такую важность. Мужик забивает жену, увечит ее долгие годы, ругается над нею хуже, чем над собакой. В отчаянии решившись на самоубийство, идет она почти обезумевшая в свой деревенский суд.

Там отпускают ее, промямлив ей равнодушно: Да разве это жалость? Это какие-то тупые слова проснувшегося от запоя пьяницы, который едва различает, что вы стоите пред ним, глупо и беспредметно машет на вас рукой, чтобы вы не мешали, у которого еще не ворочается язык, чад и безумие в голове. История этой женщины, впрочем, известна, слишком недавняя.

Ее читали во всех газетах и, может быть, еще помнят. Просто-запросто жена от побоев мужа повесилась; мужа судили и нашли достойным снисхождения. Я всё воображал себе его фигуру: Я прибавил бы еще — с жидкими волосами. Тело белое, пухлое, движения медленные, важные, взгляд сосредоточенный; говорит мало и редко, слова роняет как многоценный бисер и сам ценит их прежде.

Свидетели показали, что характера был жестокого: Он бил жену чем попало несколько лет сряду — веревками, палками. Вынет половицу, просунет в отверстие ее ноги, а половицу притиснет и бьет, и бьет. Я думаю, он и сам не знал, за что ее бьет, так, по тем же, вероятно, мотивам, по которым и курицу вешал.

Морил тоже голодом, по три дня не давал ей хлеба. Положит на полку хлеб, ее подзовет и скажет: Она побиралась с десятилетним ребенком у соседей: Работу с нее спрашивал; всё она исполняла неуклонно, бессловесно, запуганно и стала наконец как помешанная.

Я воображаю и ее наружность: Иногда это бывает, что очень большие и плотные мужчины, с белым, пухлым телом, женятся на очень маленьких, худеньких женщинах даже наклонны к таким выборам, я заметили так странно смотреть на них, когда они стоят или идут. Мне кажется, что если бы она забеременела от него в самое последнее время, то это была бы еще характернейшая и необходимейшая черта, чтобы восполнить обстановку; а то чего-то как будто недостает.

Видали ли вы, как мужик сечет жену? Он начинает веревкой или ремнем. Мужицкая жизнь лишена эстетических наслаждений — музыки, театров, журналов; естественно, надо чем-нибудь восполнить. Связав жену или забив ее ноги в отверствие половицы, наш мужичок начинал, должно быть, методически, хладнокровно, сонливо даже, мерными ударами, не слушая криков и молений, то есть именно слушая их, слушая с наслаждением, а то какое было бы удовольствие ему бить?

Знаете, господа, люди родятся в разной обстановке: Уже одно то, что она столько медлила наложить на себя руки, показывает ее в таком тихом, кротком, терпеливом, любящем свете. И вот эту-то Беатриче или Гретхен секут, секут как кошку! Удары сыплются всё чаще, резче, бесчисленнее; он начинает разгорячаться, входить во вкус.

Вот уже он озверел совсем и сам с удовольствием это знает. Животные крики страдалицы хмелят его как вино: Отходит, садится за стол, воздыхает и принимается за квас. Маленькая девочка, дочь их была же у них дочь! К рассвету мать очнется, встанет, охая и вскрикивая при каждом движении, идет доить корову, тащится за водой, на работу. Литейный район, заселенный знатью, дворянством и крупной буржуазией, едва упоминается Достоевским.

Семья Епанчиных жила несколько в стороне от Литейной, к Спасу Преображения. Однако, и более скромные районы этой части Петербурга затронуты Достоевским весьма мало.

В одной из Рождественских находился дом Лебедева, суетного низкопоклонника и дельца и, вместе с тем, толкователя Апокалипсиса. Дом был небольшой, деревянный, красивый на вид, чистенький, содержащийся в полном порядке, с палисадником, в котором росли цветы.

Покидая город по эту сторону Невы, остановимся на Невском проспекте. Главная артерия столицы занимает в писаниях Достоевского весьма скромное место. Нигде Невский проспект не является местом, на котором завязалось бы какое-нибудь важное действие, ни в одном крупном романе он не выведен.

Указание на него можно найти только в мелких, более ранних повестях Достоевского. Становился вечер; в магазинах за цельными, слегка запотевшими стеклами, загорелся газ. Рысаки и офицеры летели по Невскому; тяжело хрустя по снегу, неслись блестящие кареты, запряженные гордыми конями, с гордыми кучерами и надменными лакеями. Вероятно, он не ощутил в Невском проспекте той фантастики прозы, которую так ярко отметил и передал касательно Сенной, каналов и других урочищ Петербурга.

Переходя на острова, обратимся к обзору Васильевского, самой регулярной части самого регулярного города. Нигде в произведениях Достоевского этот остров не играет большой роли. На 6-й линии, у Малого проспекта, жила несчастная мать Нэлли. Адрес этот шепчет холодеющими устами умирающий под забором старик.

На й линии находился домик с небольшим садиком, где жили Ихменевы. На Васильевский остров, в утро осеннее, ясное, сухое, морозное, переехала Варвара Алексеевна Доброселова, героиня первой повести Достоевского: У самого Тучкова моста в четырех-этажном доме жил друг Раскольникова, Разумихин. На Тучковом мосту останавливался перед самоубийством Свидригайлов, решая вопрос, где ему пресечь нить жизни.

Он покончил с собой на Петербургской стороне, [81] на Большом проспекте, на углу Съезжинской перед пожарной каланчей. Над головой моей тюкал носом о дно своей клетки безголосый соловей, мрачный и задумчивый.

Здесь находилась дача Епанчиных, вблизи парка, очевидно, в районе Садовой. На Матросской поселилась Настасья Филипповна. На музыкальной площадке вокзала [84] разыгралась скандальная сцена удара хлыста. В старой церкви на Садовой, [85] построенной великим Гуаренги, должна была произойти свадьба Настасьи Филипповны. Все приведенные здесь места, за редкими исключениями, характерны для Петербурга средних и низших классов. Это — не северная Пальмира Медного Всадника с ее дворцами и башнями, с ее темно-зелеными садами и чугунными узорами их пышных оград.

Выявление цельного образа Петербурга Достоевского — задача не легкая. Восприятие его столь глубоко и столь сложно, что легко впасть в ошибку, опираясь на тот или другой текст, касающийся интересующей нас темы. Сколь разноречивы отзывы Достоевского о северной столице! Для выяснения образа Петербурга следует с особой тщательностью сопоставить все мысли, чувства, желания, рожденные в душе великого романиста нашим городом, чтобы постигнуть все разнообразие отражения его души.

Мы можем быть заранее уверены, что сочувственной оценки ждать не следует. Годы, когда русское общество восхищалось строгим, стройным городом, отошли в далекое прошлое. И даже гениальный его гражданин, ясновидец, в этом отношении был безнадежно слеп. Это указывает лишний раз, как органична жизнь общества, до какой степени велика власть целого над его частями.

Достоевский подчеркивает бесхарактерность внешнего облика города.

01 ноября (19 октября) 1915 года

Характерного в положительном смысле, своего собственного, в нем вот разве эти деревянные гнилые домики, еще уцелевшие даже на самых блестящих улицах, рядом с громаднейшими домами, и вдруг поражающие ваш взгляд, словно куча дров возле мраморного палаццо.

Таким образом, осуждая вместе со славянофилами петербургский период, Достоевский в новой столице видит его символ и его выражение. Ничего своего, все вывезено на кораблях, что со всех концов устремлялись к богатым пристаням. Действительно, Петербург ничего не усваивал механически, всегда органически видоизменяя в согласии со своей стихией.

Но как это ценное свойство оценено Достоевским! Все, что было создано в Петербурге в период его развития, оказывается жалкой копией римского стиля, псевдовеличественно, скучно до невероятности, натянуто и придумано! Прочитав такую характеристику, хочется оставить Достоевского и не искать больше в его творчестве следов Петербурга. Но это было бы непростительной ошибкой. Вступая в Петербург Достоевского, мы проникаем в чрезвычайно своеобразный, сложный и духовно богатый мир.

Уже в продолжение выше приведенного отрывка мы встретим мысли, с которыми охотно согласимся. Правда, это будет тоже отрицательный отзыв, но он относится к последнему периоду строительства, столь варварски нарушившему строгий облик Петербурга.

клуб знакомств Ручеёк-Пикник 2013

Какой-то беспрерывный упадок от поколения к поколению. Тут какая-то безалаберщина, совершенно, впрочем, соответствующая безалаберщине настоящей минуты.

Мало того, нельзя сказать окончательно, что Достоевский не знал величия красоты Петербурга. Некоторые его описания дают основание утверждать, что он умел даже угадывать пейзажный характер его архитектуры. Но дома для него приобретают особое значение как обиталище его героев. Дом обрисовывается, как обособленный мирок, живущий своей таинственной жизнью, влияющей так или иначе на судьбу своего обитателя.

При описании топографии Петербурга приходилось не раз отмечать это пристальное отношение к дому. Вспомним еще ряд домов, описанных Достоевским.

Вот маленький домик старого Петербурга. По деревянной настилке дошел он до крытого крылечка, будочкой выходившего на двор, и по трем ветхим деревянным ступенькам поднялся в крошечные сени. Тут хоть и горел где-то в углу сальный огарок или что-то вроде плошки, но это не помешало Ивану Ильичу, так как есть, в калошах, попасть левой ногой в галантир, выставленный для остужения.

Это уже упомянутый выше дом, где жила мать Нэлли. Наряду с этими угрюмыми образами вспомним маленький дом на 13 линии, где в семье Ихменевых умерла Нэлли. При доме был жалкий садик, которым так дорожат петербуржцы, как в тюрьме ценят клочок небесной лазури.

В нем три высоких старых раскидистых дерева, несколько молодых березок, несколько кустов сирени, жимолости, есть уголок малинника, две грядки с клубникой и две узеньких извилистых дорожки, вдоль и поперек сада. В нижнем этаже жил бедный гробовщик. Все эпитеты настойчиво указывают на одни и те же черты. И снова мастерская гробовщика как напоминание о неизбежном завершении этой безотрадной жизни.

Весь пейзаж выдержан в грязно черных тонах. Все предметы грузные, убогие. Особенно выразительны эти лестницы, то винтообразные, то прямые, крутые, обычно темные, иногда освещенные какой-нибудь коптилкою. Шаги на них раздаются словно слышится чья-то невнятная речь и в тревоге прислушиваешься к. Эта лестница, как во всех давно строенных домах, была каменная, темная, узкая и вилась около толстого каменного столба. На первой забежной площадке в этом столбе оказалось углубление, вроде ниши, не более одного шага ширины и в полшага глубины.

Человек однако же мог бы тут поместиться. Как ни было темно, но вбежав на площадку, князь тотчас же различил, что тут, в этой нише прячется зачем то человек. Князю вдруг захотелось пройти мимо и не глядеть направо.

Он ступил уже один шаг, но не выдержал и обернулся. Два давешние глаза, те же самые, вдруг встретились с его взглядом. Вполне отчетливо Достоевский высказал свои мысли о физиономии дома при описании жилища Рогожина. Писатель заставляет заранее узнать. Как будто и мы приглашаемся поискать дом Парфена Семеныча, угадать его физиономию. Словно и мы должны иметь самое точное представление о домах, в которых живут эти люди, как будто дом участвует в образовании души, словно при нашем случайном выборе квартиры существует закономерный подбор, словно наши жилища находятся с нами в такой же органической связи, как моллюски со своими раковинами.

Некоторые, очень, впрочем, немногие дома в этом роде, выстроенные в конце прошлого столетия уцелели именно в этих улицах Петербурга в котором все так скоро меняется почти без перемены.

Строены они прочно, с толстыми стенами и с чрезвычайно редкими окнами; в нижнем этаже окна иногда с решетками. Большей частью внизу меняльная лавка. Скопец, заседающий в лавке, нанимает вверху. И снаружи, и внутри как-то негостеприимно и сухо, все как будто скрывается и таится, а почему так кажется по одной физиономии дома, было бы трудно объяснить.

Это отношение к дому как к одухотворенному организму породило в Достоевском совершенно особую возможность войти в личное общение с домом, заключить с ним нечто вроде дружбы. Человек и дом как равноправные члены духовного союза! Это был такой миленький каменный домик, так приветливо смотрел на меня, так горделиво смотрел на своих неуклюжих соседей, что мое сердце радовалось, когда мне случалось проходить мимо. Вдруг на прошлой неделе я прохожу по улице и как посмотрел на приятеля, слышу жалобный крик: Они не пощадили ни колонны, ни карнизов, и мой приятель пожелтел, как канарейка!

При описании дома матери Нэлли, уже были, отмечены его выразительные окна. Так же характерно подчеркнута расстановка окон дома Рогожина. Из окон одного дома — в окна другого.